Журнал индексируется:

Российский индекс научного цитирования

Ulrich’s Periodicals Directory

CrossRef

СiteFactor

Научная электронная библиотека «Киберленинка»

Портал
(электронная версия)
индексируется:

Российский индекс научного цитирования

Информация о журнале:

Знание. Понимание. Умение - статья из Википедии

Система Orphus


Инновационные образовательные технологии в России и за рубежом


Московский гуманитарный университет



Электронный журнал "Новые исследования Тувы"



Научно-исследовательская база данных "Российские модели архаизации и неотрадиционализма"




Научно-информационный журнал "Армия и Общество"



Знание. Понимание. Умение
Главная / Гуманитарное знание в XXI веке  / Перспективы человека и общества

Перспективы человека: современные дискуссии

Проблема гуманитарного знания. Знание порождено человеком, принадлежит человеку, используется человеком и передается от человека человеку. Знание не имеет никакого смысла вне человека и его деятельности. В конечном счете, любое знание гуманитарно, иными словами — связано с человеческой потребностью ориентироваться в природе и обществе, понимать и среду своего обитания, и самого себя, а последнее, как известно, всегда содержит самую большую тайну, желание разгадать которую живет в каждом из нас.

Ученый-гуманитарий наиболее близок к идеалу знания как человеческой ценности, поскольку он непосредственно реализует в исследовании завет Дельфийского оракула «Познай самого себя!». Но это обстоятельство в современном научном мире принимается в расчет лишь время от времени. В середине ХХ века гуманитарные науки подвергались особо жестокой критике как не соответствующие идеалу научности, созданные в их рамках теории нередко и сегодня рассматриваются как не отвечающие принципам построения научной теории, эмпирические данные — как недоступные для проверки, неверифицируемые. Требование математизации гуманитарных наук как гарантии их научности время от времени раздается и из уст самих ученых-гуманитариев.

Один из участников дискуссии в МосГУ о перспективах исторической психологии (2004) спрашивает: «ХХ век поставил математизацию наук на первое место. Как у вас с математизацией?». На самом деле ХХ век так вопросы не поставил. Это идея, популярная в середине ХХ века, периода увлечения точными методами и переходами от гуманитарного знания к знанию математическому или естественнонаучному. Но если говорить о ХХ веке в целом, а о нашем времени тем более, то это вообще не очень выразительная тенденция. То, что можно было достичь в этой области на данном этапе научного познания человека и мира, в основном достигнуто, а параллельно развивалась, иногда в роли падчерицы, а сегодня совершенно определенно на первых ролях, та тенденция, которая связана с проблематикой понимания, где математизация не очень высоко ценится в принципе, а нередко признается скорее недостатком. В Институте гуманитарных исследований МосГУ нет фобий по отношению к математике и преуменьшение роли математики в гуманитарных науках — не наша позиция. Мы здесь фиксируем общую тенденцию охлаждения гуманитариев к математическим методам в сравнении с эйфорией середины ХХ века.

Собственно, представления о необходимости строить гуманитарные науки по модели научности, идеалом которой выступают математика, физика, химия и т. д., не учитывали того, что и естественные науки сами развиваются противоречиво, испытывают время от времени глобальные кризисы теории. Напомним хотя бы о кризисе в квантовой физике 1920-х годов, о котором Макс Планк говорил: «Создавшееся ныне состояние теории, исполненное пробелов, стало невыносимым для каждого настоящего теоретика...»[1]. Путь Планка по разрешению теоретической проблемы сегодня озадачил бы гуманитариев, видящих в физических теориях ХХ века идеал стройности и последовательности. Л. Д. Ландау отмечал: «Планк ввел в физику, если можно так выразиться, нелогичность. Он сделал это крайне нехотя, вынужденно, так как не видел другого выхода. Однако нелогичность эта в физике продолжалась 27 лет, в течение которых основы физики, по существу, противоречили элементарной логике...»[2]. В целом и здесь математизация не дала ожидаемых результатов, и сложилась ситуация, когда «физики погрузились в туманную атмосферу матриц и волновой механики, в математические операции; они обеспечивают правильность выводов, но вместе с тем не понимают стоящей за ними физической реальности»[3].

Физики не менее чем ученые-гуманитарии зависят от получающих в научном сообществе признание и распространение теорий, которые могут позже опровергаться другими теориями, т. е. субъектная составляющая познания и здесь чрезвычайно велика. В «Фейнмановских лекциях по физике» по этому поводу есть глубокое замечание: «Ведь в один прекрасный день явится кто-нибудь и объяснит, насколько мы глупы. Мы не догадаемся, в каком месте мы совершили глупость, пока мы не вырастем над собой»[4].

Вырастание над собой как путь развития науки — общая черта научного поиска, и роль субъекта познания здесь определяющая. В этом проявляется гносеологическое единство всего корпуса наук. В сфере гуманитарного знания это разве что более очевидно.

В конечном счете наука как детище человеческого разума не может не задаваться по существу философскими вопросами — как человеку понять самого себя, свое место в обществе, свою историю и свое будущее.

Из этого никак не следует, что гуманитарное знание свободно от критики и любая концепция в этой сфере хороша уже тем, что она выдвинута. Взлет постмодернизма, выполнившего разрушительную для устоявшихся систем гуманитарного знания роль и продемонстрировавшего их слабость, исчерпал свою энергию, и вновь развернулся поиск обобщающих научных теорий, объяснительных схем, концептуальных решений. Важно, что гуманитарные науки, все более вторгаясь в область практическую и соединяя свои усилия в этом с науками естественными, стали сегодня в гораздо большей степени, нежели еще полвека назад, нуждаться в ответе на базовые философские вопросы, и первый из них — вопрос о природе человека.

Природа человека. В самом начале XXI столетия резко и достаточно неожиданно обострился интерес к такой, казалось бы, совершенно антикварной теме, как «природа человека». Действительно, в прошлом столетии благодаря усилиям прежде всего позитивистов, хотя и далеко не их одних, вопрос о природе человека представлялся безнадежно метафизическим, лишенным какого бы то ни было научного смысла. Так, профессор Массачусетского технологического института С. Пинкер, специализирующийся в области когнитивных наук и эволюционной психологии, в своем докладе на заседании Совета по биоэтике при Президенте США в марте 2003 г. заметил: «В течение большей части ХХ века в интеллектуальной жизни Запада было широко распространенным отрицание природы человека, о чем свидетельствуют такие представительные цитаты:  «у человека нет природы» — философ Ортега-и-Гасет; «у человека нет инстинктов» — антрополог и популярный интеллектуал Эшли Монтегю; «мозг человека способен обеспечивать любые формы поведения и не предрасположен ни к одной из них» — биолог-эволюционист Стефен Джей Гоулд»[5].

И вот теперь вопрос о природе человека вдруг оказывается в центре внимания. Как говорил, открывая то же заседание, Председатель президентского совета по биоэтике проф. Л. Касс, проблема природы человека возникает в самых неожиданных местах. Мы часто сталкиваемся с ней, когда речь заходит о всякого рода технологических инновациях, способных, по утверждению некоторых, вызвать те или иные изменения в природе человека. «И в такого рода обсуждениях, — продолжает он, — очень скоро мы приходим к вопросу о том, существует ли вообще такая вещь, как природа человека, есть ли она нечто жестко структурированное или она прежде всего пластична, либо же, как часто говорят, суть природы человека состоит в изменении природы человека, и т. д., и т. п.»[6].

Таким образом, непосредственная причина сегодняшнего обращения к вопросу о природе человека — это перспективы, порой совсем близкие, но чаще более отдаленные, таких воздействий на человека, которые способны вызвать в нем глубокие и радикальные изменения. В первую очередь, хотя и не исключительно, возможности подобных воздействий связывают с прогрессом биологических наук. И здесь особое внимание привлекает генетика человека, в частности, то, что связано с изучением его генома, а также совокупность дисциплин, изучающих мозг как основу человеческого поведения, которые все чаще обозначают словом нейронаука (neuroscience).

Впрочем, плацдарм для такого рода глубоких и радикальных воздействий на человека создается не только в биологии, но и в других разделах научного знания, обращающихся к изучению человека. По-видимому, одна из отличительных особенностей нашего времени состоит в том, что наряду с теми науками, которые некогда были названы объясняющими, науки гуманитарные, которые принято характеризовать как понимающие, все в большей мере воспринимаются — и, более того, осознают себя — как науки технологические, позволяющие изменять человека.    

Перед лицом самых разнообразных воздействий на человека, многие из которых пока что практически не реализуемы, но тем не менее весьма оживленно и широко обсуждаются, возникает потребность серьезно задумываться о том, а есть ли у человека нечто такое, что остается и будет оставаться инвариантным при всех этих воздействиях и изменениях? Впрочем, у этого основного вопроса есть и вторая сторона, безусловно, связанная с первой, но в то же время задающая дискуссиям о природе человека иные измерения: а должно ли быть нечто, что при всех этих воздействиях и изменениях следует сохранять, оставлять неизменным?

Cегодня в том, что касается познания человека, наиболее впечатляют достижения и перспективы биологических (или, как часто говорят, биомедицинских) наук. Происходящее в этих областях знания нередко характеризуют как биотехнологическую революцию. В частности, Ф. Фукуяма дает ей такую трактовку: «То, что мы переживаем сегодня, — это не просто технологическая революция в нашей способности декодировать ДНК и манипулировать ею, а революция в основополагающей науке — биологии. Эта научная революция опирается на открытия и достижения в ряде взаимосвязанных областей помимо молекулярной биологии, включая когнитивные науки о нейронных структурах мозга, популяционную генетику, генетику поведения, психологию, антропологию, эволюционную биологию и нейрофармакологию»[7]. В ходе этой революции, продолжает он, открываются беспрецедентные возможности изменения природы человека — изменения, быть может, столь глубокого, что возникает вопрос, а какое будущее нас ждет: человеческое или постчеловеческое?

«Цель моей книги — пишет Фукуяма, — показать, что самая существенная угроза, исходящая от современной биотехнологии, — это возможность того, что она изменит природу человека и, таким образом, приведет нас в постчеловеческую стадию истории. Это важно потому, что природа человека существует, что она обеспечивает устойчивую непрерывность нашего существования как вида. Именно она, совместно с религией, определяет наши самые фундаментальные ценности. Природа человека формирует и ограничивает возможные виды политических режимов, так что если какая-либо технология окажется достаточно могущественной, чтобы переформировать нас, то это будет, видимо, иметь пагубные последствия и для либеральной демократии, и для природы самой политики»[8].

Итак, осмысление и ассимиляция культурой современных достижений наук о человеке представляет отнюдь не один лишь академический интерес — человеку необходимо вырабатывать ориентиры, без которых будет попросту невозможно жить в этом мире новых, едва ли не сказочных возможностей. Есть все основания согласиться с акад. Л. Л. Киселевым, который констатирует наличие опасного разрыва (или, как он говорит, дисбаланса) между естественными и гуманитарными науками в познании человека, их самоизолированности друг от друга. Он характеризует возникновение на рубеже веков геномики и биоинформатики как не только качественно новый этап в биологии, но и новый этап в познании человека как биологического вида. Этот этап, по словам Л. Л. Киселева, «означает возникновение новой основы, новой базы для реального (а не декларативного, бумажного, формального) интегрального подхода к самопознанию человека, к взаимодействию на новой, строго материалистической основе двух ветвей науки — естественной и гуманитарной»[9].

Действительно, современная наука выводит наши познания о человеке на совершенно новый уровень — речь идет не только о его биологии, но и о его психике, а также о социальных и культурных характеристиках человеческого существования в мире. И следует согласиться с теми, кто говорит о необходимости серьезно задуматься над вопросом о природе человека, систематически переосмыслить его в контексте новых научных знаний.

Здесь, однако, сразу же возникают проблемы: рассуждая о природе человека, мы, конечно, должны опираться на те данные, которые вырабатываются в науках о человеке. Однако достаточно ли одних этих данных? Ведь что-то мы знаем о природе человека до и помимо науки — скажем, из религии и теологии, из искусства и художественной литературы, наконец, из повседневного жизненного опыта. А как соотносятся между собой все эти знания? Дело осложняется и таким обстоятельством: те знания о человеке, которые дает наука, носят объектный характер, а между тем не очень понятно, в какой мере такого рода знания в принципе могут быть достаточными для того, чтобы выразить природу человека. Ведь многое из того, что мы считаем  относящимся к ней и весьма важным, дается нам в иного рода опыте.

Уже упоминавшийся С. Пинкер, когда его попросили объяснить, что он понимает под природой человека, ответил так: «Да, это вполне законный вопрос. Я охарактеризовал бы природу человека как совокупность эмоций, мотивов и когнитивных способностей, которые являются общими для всех индивидов с нормальной нервной системой; при этом вариации между индивидами в отношении этих свойств носят количественный, а не качественный характер»[10]. Такое определение существенным образом опирается именно на научное, объектное понимание человека. Более того, оно фиксирует лишь те качества человека, которые так или иначе обусловлены его биологией.

Примерно то же самое можно сказать и о понимании природы человека Фукуямой. Он предлагает определение, согласно которому «природа человека — это сумма поведения и типичных видовых характеристик, обусловленных генетическими, а не средовыми факторами»[11]. А в другом месте он говорит о том, что «современная биология в конечном счете дает некоторое значимое эмпирическое содержание понятию человеческой природы»[12].

Подобные определения не представляются нам ни достаточными, ни удовлетворительными. Мы не думаем, что нам следует в очередной раз впадать в крайность и сводить всю природу человека к его биологии — примерно так же, как несколько десятилетий назад было принято трактовать природу человека исключительно через его социальные качества. Действительно, современная биология позволяет увидеть человека во многом по-новому, и получаемые ею результаты следует учитывать самым серьезным образом. Из этого, однако, вовсе не следует, что только биология может сообщить нам нечто важное и интересное по поводу того, какова же природа человека.

Наряду с этим вызывает сомнение и то, что природа человека в данном случае определяется как нечто данное исключительно внешним, опять-таки чисто объектным образом. А вследствие этого, во-первых, наши представления о природе будут недостаточно устойчивыми из-за подверженности воздействию тех сдвигов, которые происходят и будут происходить в научном познании биологии человека. И если учесть, сколь фундаментальную роль отводит им тот же Фукуяма, то окажется, что при каждом таком сдвиге нам придется более или менее радикально перестраивать едва ли не всю систему политических институтов.

Во-вторых, объектное понимание природы человека так или иначе предполагает отстраненность от ценностных составляющих этого понятия. В некоторых существенных отношениях это очень важно и очень нужно, но коль скоро речь идет о том, чтобы оно служило в качестве основы не только для размышлений, но и для действий, такой ценностный вакуум из достоинства превращается в серьезный недостаток.

И еще одно замечание. Многие авторы, как те, кто подходит к человеку с позиций науки, так и изучающие его с других точек зрения, в тех или иных формах и терминах отмечают в качестве ключевой черты специфически человеческого существования присущую человеку (или заложенную в него?) способность преодолевать те или иные пределы, а значит, его принципиальную недоопреде́ленность. Может ли нечто, обладающее такими характеристиками, быть представлено в рамках научного мышления? И если да, то в какого рода категориях и понятиях можно выразить эти представления?

Эти вопросы становятся сегодня особенно жгучими, поскольку, как уже отмечалось, мы оказываемся перед перспективами коренных преобразований человеческой природы. Наиболее рельефным выражением этих перспектив является, на наш взгляд, то, что эта недоопределенность, непредзаданность  человеческой природы может восприниматься (а в эпоху поистине безграничных технологических возможностей и действительно начинает восприниматься)  как поле для реализации разного рода конструкторских проектов и замыслов.

Таким образом, мы подошли ко второй стороне вопроса о природе человека — к тому, что касается его ценностного содержания, ценностной нагруженности. Коль скоро речь идет не просто о познании человека, но и о разного рода воздействиях на него, естественно задуматься о том, для чего предпринимаются эти воздействия. А задумываясь об этом, мы, помимо всего прочего, ищем возможность провести различие между воздействиями оправданными, дозволенными, с одной стороны, и теми, с другой, цели и смысл которых представляются сомнительными либо вообще неприемлемыми.

Для того чтобы  различить оправданное и неприемлемое, сегодня используются термины «терапия» и «улучшение» (enhancement). Если первый из них можно сопоставить  с такими терминами, как исцеление, врачевание, то относительно второго в грубом приближении можно утверждать, что он употребляется применительно к таким воздействиям, которые ранее ассоциировались с евгеникой. Или, если использовать выражение из посвященного этой теме рабочего доклада, который был подготовлен сотрудниками Президентского комитета по биоэтике, «терапия делает людей целыми (в том смысле, что человеку так или иначе возвращается утраченная или поврежденная целостность), в то время как улучшение изменяет целое»[13].

Предполагается, таким образом, что терапевтические воздействия, которые и являются подлинной сферой медицины, направлены на восстановление здоровья человека, на то, чтобы привести его в норму, а потому их оправданность обычно не вызывает сомнений. Терапевтические воздействия, таким образом, предназначены для восстановления природы человека, а не для ее изменения.

Совсем другое дело — улучшающие воздействия, направленные именно на преобразование природы человека. В том, что касается их приемлемости, единодушия наблюдается несравненно меньше. Фукуяма, скажем, обращается к понятию природы человека как раз для того, чтобы характеризовать нечто не просто существующее, но при этом еще и заслуживающее сохранения, защиты. Собственно говоря, как раз поиск опоры для такого рода охранительных устремлений и порождает сегодняшнее обращение к вопросу о природе человека.

Проблема, однако, в том, что попытки различить терапию и улучшение порождают новые трудности. Как отмечается в том же рабочем докладе, «Проведение границ между терапией и улучшением на абстрактном уровне может выглядеть простой задачей, но на практике это различие  зачастую оказывается далеко не очевидным». И далее авторы выделяют три главных причины этих трудностей:

во-первых, понятия терапии и улучшения не являются взаимоисключающими: большинство, если не все виды терапии можно понимать и как улучшение, хотя не все улучшения имеют терапевтический смысл;

во-вторых, действия, предпринимаемые для того и для другого, часто бывают теми же самыми — так, один и тот же гормон роста может быть применен и для того, чтобы бороться с дефектом гипофиза, обусловливающим карликовый рост, и для того, чтобы замедлять процесс старения;

в-третьих, нередко бывает очень трудно определить стандарт, который позволил бы проводить четкое различие между терапией и улучшением, поскольку это различие существенно зависит от того, как понимается здоровье.

Согласно известному определению Всемирной организации здравоохранения, здоровье трактуется как «состояние полного физического, психического и социального благополучия». И, как справедливо замечают авторы доклада, с такой точки зрения почти любые действия, направленные на улучшение, могут рассматриваться в качестве терапевтических.

Даже если предположить, что нам удалось так или иначе провести грань между терапией и улучшением, это еще не будет означать решения самых трудных вопросов. Дело в том, что сегодня многие люди не склонны столь решительно отвергать любые  перспективы евгенических воздействий на человека, как это было лет 30–40 назад. Изменились при этом представления не только о возможностях «улучшающих» евгенических воздействий, но и о том, кто, каким образом и в каких масштабах будет осуществлять эти воздействия.

«Приватная» евгеника. На место евгеники, осуществляемой от лица государства, притом нередко самыми жестокими, репрессивными мерами, как то практиковалось, скажем, в нацистской Германии, приходит иная евгеника. Ее называют «домашней», или «семейной», или «приватной». Обратимся теперь к ее истокам.

Следует заметить, что споры о ведущей роли либо природы (наследственности, или генов), либо общества (среды, или воспитания) в формировании человеческих качеств ведутся очень давно. Несколько десятилетий назад едва ли не подавляющим было преобладание представлений, в которых ключевая роль отводилась социальным факторам; сегодня же значительно более популярны воззрения тех, кто считает решающим влияние наследственности (генов). Разумеется, в качестве основания для такого изменения взглядов обычно называют колоссальные достижения молекулярной биологии, и прежде всего — проводимые на молекулярном уровне исследования по генетике человека.

Однако сами по себе эти достижения — сколь бы впечатляющими они ни были — являются, на наш взгляд, лишь одним из факторов, обусловливающих «переключение гештальта», в результате которого именно генетическим, а не социальным детерминантам  стала отводиться ключевая роль при объяснении природы человека и его поведения. Ведь и сам этот бурный прогресс биологических наук в существенной степени обусловлен сдвигами социально-культурного порядка.

С одной стороны, исследования в области генетики человека стали несомненным приоритетом не только для современной науки, но и для современного общества (там, где оно вообще хочет и может интересоваться наукой и поддерживать ее). С другой стороны, более высокое доверие к биологическим трактовкам природы человека в противовес трактовкам социологическим или наоборот — это, в конечном счете, выбор, который делают сами люди.   

Здесь уместно провести такую аналогию. Предпочтение биологического либо социологического истолкования природы человека можно сопоставить с предпочтением различных объяснений этих перемен в общественных умонастроениях. Одно из таких объяснений ставит во главу угла прямое восприятие обществом научных достижений — как если бы общество было непосредственным реципиентом той весьма специализированной интеллектуальной продукции, которую поставляет ему наука. Другое же объяснение акцентирует роль социально-культурных факторов, которые не просто опосредуют передачу обществу этой интеллектуальной продукции, но и сами в значительной мере определяют те зоны текущего производства новых научных знаний и технологий, которые привлекают повышенный интерес со стороны общества. Обращение к этим факторам, между прочим, позволяет обнаружить немало весьма значимых особенностей и нюансов нынешнего массового «обращения в генетическую веру».

Индивидуализация утопий. Как бы то ни было, в наши дни это противостояние биологических и социологических трактовок человека разыгрывается во многом по-новому. С целью проиллюстрировать это обратимся к миру утопии. В нем, как и везде, сегодня происходят кардинальные перемены. Время социальных утопий, видимо, уходит в прошлое. Одной из главных причин этого, на наш взгляд, является то, что утратил актуальность сам замысел построения идеального социального порядка. Он представляется ныне не только недостижимым, но и не особенно привлекательным. Ключевую роль в его развенчании сыграли антиутопии ХХ века — как художественные вымыслы (или прозрения) Евг. Замятина, А. Платонова, Дж. Оруэлла, О. Хаксли и других авторов, так и те, не менее жуткие, которыми обернулась практическая реализация некоторых политических проектов. Поэтому наши искушенные современники бывают не очень-то склонны уповать на социальный порядок — к нему, как правило, предъявляются минимальные требования: только бы не мешал жить.

Сами же импульсы, питающие утопическое мышление, отнюдь не иссякли. Однако теперь оно прорастает на иной почве — место социальных утопий занимают утопии индивидуальные. Речь, конечно же, идет не о проектах создания идеального человека — таковые всегда были главной составной частью социальных утопий. Объектом же индивидуальных утопий является будущее самого «утопающего», его детей, вообще близких, а то и копий, получать которые можно будет путем клонирования. В пространственном отношении такая утопия ограничивается близким окружением, оказывается локальной. Вожделения же направляются на такие объекты, как крепкое здоровье, способность добиваться высших достижений в тех или иных областях деятельности, комфортная, счастливая, активная, долгая (в пределе, и сегодня уже отнюдь не только абстрактно мыслимом — бесконечная) жизнь. Ориентиром и мерой прогресса при этом выступает непрестанное, в идеале даже безграничное, расширение индивидуальных возможностей человека.

Что касается средств, которые предполагается использовать для реализации этих упований, то основные надежды теперь возлагаются отнюдь не на социальные преобразования, а на достижения науки и технологии. Действительно, неисчерпаемым источником, питающим утопическое мышление наших дней, являются биологические науки и прежде всего — генетика. Они выступают в этом качестве вовсе не впервые, но в контексте современного утопизма их роль оказывается весьма своеобразной.

Сказанное никоим образом не означает, что биологические трактовки человека достигли абсолютного господства. Скорее нынешнюю ситуацию можно охарактеризовать как очередной этап противостояния, конкуренции двух программ — биологической и социальной. Да, биологическая программа сегодня превалирует, однако и социальная программа, претерпевая во многом те же трансформации, что и биологическая, обретает новые возможности для своего развития и практического воплощения.

Утопический проект создания ребенка с заранее предопределенными характеристиками и качествами или, иными словами, замысел конструирования человека (в англоязычной литературе это называют designer baby), вполне можно считать некоей сверхидеей, выражающей самую сокровенную суть биотехнологической революции. Этот замысел, действительно, выступает как новое, современное выражение воззрений, которые акцентируют ведущую роль биологических, генетических начал в определении природы человека.

Но вот некоторое время назад в Москве имел место примечательный факт. Группа достаточно состоятельных родителей обратилась к психологам с предложением подготовить специальную образовательную программу для школьников. Родители обеспокоены тем, что существующая в России система образования воспроизводит детей с определенным набором личностных черт, таких, как сильная зависимость собственных взглядов и установок от ближайшего окружения, стремление не выделяться на фоне других, способность легко подчиняться тем, кто наделен властью, отсутствие склонности и навыков лидерства и т. п. По мнению этих родителей, дети с такими чертами личности будут недостаточно приспособленными и успешными в будущей самостоятельной жизни, где востребованы будут противоположные свойства: стремление во что бы то ни стало достичь поставленной цели, самостоятельность, способность прилагать максимум усилий для получения существенных результатов в своей деятельности, наличие развитых коммуникативных и лидерских умений и т. п. Родители готовы были не только платить за образовательные курсы, которые позволят их детям развить такие черты, но и оказывать материальную поддержку разработке соответствующих  психологических тренинговых программ. Таким образом, и здесь мы сталкиваемся с проектом создания молодых людей с заранее заданными личностными свойствами. Только в данном случае речь идет не о биологическом или генетическом, а о психологическом и социально-психологическом конструировании.

Хотелось бы обратить внимание на структурное сходство обоих проектов и, в частности, их специфические отличия от проектов, предлагавшихся в прошлом.

Во-первых, нынешние воззрения отличает существенно технологический подход. Он проявляется не только в планировании и организации действий, но и в самом восприятии вещей, включая такие интимные, как черты личности ребенка, даже своего собственного. Имеется в виду при этом такой способ восприятия мира и мышления о нем, который предполагает следующее: если некто имеет четко определенную цель (скажем, те или иные черты личности) и необходимое количество ресурсов (прежде всего — финансовых), то он вполне может достичь этой цели. Для этого ему необходимо всего лишь найти и нанять профессионалов или экспертов, которые будут в состоянии собрать или создать все необходимые средства. В случае генетического проекта эти средства — вмешательства, осуществляемые на молекулярно-генетическом уровне; в случае социального — прежде всего воспитательно-педагогические воздействия[14]. Некоторые считают такие воздействия устаревшими и малоэффективными. Представляется, однако, что ХХ век многократно демонстрировал высочайшую эффективность технологий индоктринации, а уж современные методы психологического воздействия, формирования стереотипов восприятия и поведения достигают порой редкостной изощренности. (Кстати, то, что общественное мнение сегодня оказывается столь падким на посулы, исходящие от пропагандистов генно-инженерных технологий, тоже можно в определенной мере рассматривать в качестве результата такой социально-психологической обработки.)

Говоря о проектируемом ребенке, мы имеем в виду, что не только некоторые его черты, но и сам ребенок как таковой воспринимается в подобных ситуациях как произведенный, как «созданный» родителями. Причем речь идет о «созданности» не просто в генетическом или социально-психологическом, но и в этом технологическом смысле. Другими словами, ребенок (а стало быть, и человек) в таких случаях понимается как некое достаточно произвольно конструируемое либо реконструируемое существо, порождаемое не столько природой, сколько осуществлением человеческого замысла.

Во-вторых, такой технологический подход не только предполагает, но и делает необходимым применение тщательно разработанных, основанных на количественных оценках и измерениях, систем диагностики. В самом деле, необходимо ведь иметь возможность как предварительной диагностики тех черт будущего ребенка, которые предполагается улучшить, так и промежуточной диагностики того, насколько успешно мы движемся к желаемому состоянию.

Ясно, что такие системы диагностики должны быть довольно сложными и многомерными; они могут быть созданы только на основе развитых категоризаций, которые позволяют систематизировать и классифицировать огромное разнообразие человеческих индивидов. А это значит, что те родители, которые захотят получить своего ребенка в улучшенном варианте, в конечном счете будут иметь не просто своего собственного, уникального ребенка, а некоторый продукт стандартизированных технологических манипуляций.

Отметим, что генетическая диагностика на сегодня является наиболее развитой областью исследований в геномике человека. И уже известно, что она несет с собой разнообразные риски, затрагивающие права и достоинство человека, риски дискриминации и стигматизации индивидов или популяций. Кроме того, развитие генодиагностики нередко опережает технологические возможности ассимиляции ее достижений. А это создает весьма специфический риск — риск обнаружения дефектов, заболеваний и предрасположенностей, которые не поддаются лечению или коррекции. Проблемы, касающиеся того, следует ли получать такую информацию и что с нею делать, еще ждут своего решения.

Отметим также и то, что все более широкое применение получают сегодня методы психологической диагностики, особенно применительно к детям. И в этом случае их применение бывает далеко не безобидным, также являясь источником различных рисков, например, той же стигматизации или травмирующей самооценки[15]. Но если разработка и применение средств генетической диагностики сопровождается пристальным вниманием к возникающим в этой связи этическим проблемам, то о применении методов психодиагностики сказать подобное, к сожалению, нельзя. Представляется, что для выявления, оценки и решения такого рода проблем особенно важны средства гуманитарной экспертизы.

В-третьих, такой подход опирается на (неявное) допущение, согласно которому человека можно понимать как всего лишь набор отдельных признаков. Как известно, классическую генетику первой половины ХХ века часто критиковали за то, что она не уделяла должного внимания системным взаимосвязям и взаимодействиям между отдельными генами. В ходу были такие уничижительные характеристики, как «генетика мешка с горохом». Современная генетика ушла очень далеко от такого состояния. Сам термин «геном» был предложен, помимо всего прочего, для того, чтобы подчеркнуть системную природу функционирования и выражения отдельных генов в рамках генома как целого.

На этом фоне особенно удивительным представляется то, что сегодня, по крайней мере в публичном восприятии новой генетики и ее перспектив, такой механистический подход вновь получает распространение. Видимо, его возрождение только отчасти может быть объяснено внутринаучными причинами, главную же роль играют именно запросы широкой публики. Почти каждую неделю средства массовой информации сообщают об открытии нового гена, ответственного не просто за ту или иную болезнь, но часто и за какую-либо привычку или черту поведения. Неоднократно, к примеру, сообщалось об обнаружении гена полноты.

Вообще, как замечает С. Пинкер, «существует распространенное допущение о том, что мы открыли или скоро откроем отдельные гены, ответственные за такие таланты, как математическая одаренность, музыкальные способности, атлетическое совершенство и т. п. Но реальность существенно иная, и я думаю, что ахиллесовой пятой генетического улучшения окажется то, что отдельные гены редко несут с собой полезные психологические эффекты. Я думаю, существует миф, будто такие гены уже открыты или неизбежно будут открыты, но это вовсе не так»[16].

Характерно, что «героями» таких сообщений прессы обычно являются именно те черты, признаки или свойства, которые вызывают у людей наибольший интерес. (Имеет смысл, кстати, обратить внимание и на поразительное совпадение такого рода «мозаичного» восприятия сложных объектов с постмодернистским стилем мышления.)

Подобные же соображения касаются и социально-психологического конструирования. Есть все основания говорить о системной организации как взаимосвязанных между собой черт личности, так и связей личности с окружающей ее социальной и культурной средой. Поэтому вполне возможно, что личность, конструируемая или реконструируемая с помощью психологических технологий, будет сталкиваться с серьезными трудностями или в силу индуцированных в процессе конструирования внутриличностных напряжений, или из-за несоответствия превалирующим социальным и культурным нормам и ценностям.

Наконец, в-четвертых, принципиальной особенностью современного подхода является его отчетливо выраженный конструктивизм. Не только общая или специфическая черта каждого биологического организма, не только биологический организм как целое, но и каждое человеческое существо воспринимается как в некотором смысле созданное, порожденное, как сконструированное. Более того, именно эта сконструированность открывает возможности и для преднамеренного ре-конструирования человеческого существа. Тщательно подготовленные микровмешательства или микровоздействия позволят «отремонтировать», подправить не только врожденные, но и приобретенные дефекты и поломки, а также получать детей улучшенного качества.

Социальное конструирование. Наши быстро растущие возможности манипулирования человеческим организмом и психикой вкупе с технологической направленностью восприятия и обращения с этими состояниями позволяют нам переходить от «естественных» к «интенциональным» способам социального конструирования.

Под «естественным» способом мы понимаем социальное конструирование реальности (или ее определенных фрагментов) в смысле П. Бергера и Т Лукмана[17]. Их конструктивизм можно охарактеризовать как дескриптивный — они стремятся описывать социальный мир значений таким, каков он есть «сам по себе» (или, если воспользоваться выражением К. Маркса, каков он в качестве  естественно-исторического процесса — социальные явления просто происходят с нами или вокруг нас, безотносительно к нашим индивидуальным планам, желаниям и т. п.) и не идут так далеко, чтобы полагать, что эти значения можно формировать и переформировывать преднамеренно. Интенциональный способ, в свою очередь, есть сложная смесь технологических возможностей направленного вмешательства, с одной стороны, и намерений, верований, норм и т. д., которые воплощаются в произвольных и сознательно проектируемых социальных действиях, с другой. Следовательно, в этом случае мы имеем нечто вроде «конструктивного конструктивизма».

Безусловно, социальные (и человеческие) действия такого рода являются вполне обычными; интересно же то, что в рассмотренных нами случаях такое интенциональное социальное конструирование направлено на достижение необычных целей. Одна из них существенная трансформация человека — изменение его биологических, психологических и социальных качеств. Она представлена в новом направлении теоретических и прикладных разработок, получившем название «трансгуманизм».

Трансгуманизм. Трансгуманизм не только чисто ментальное явление. Действует, в частности, Институт этики и новых технологий (IEET)[18], в 2002 г. принята Трансгуманистическая декларация (The Transhumanist Declaration). Трансгуманизм, по определению его сторонников, представляет собой радикально новый подход к размышлениям о будущем, основанный на предположении, что человеческий вид не является концом нашей эволюции, но скорее, ее началом. «Мы строго определим это понятие как: (1) Изучение результатов, перспектив и потенциальных опасностей использования науки, технологий, творчества и других способов преодоления фундаментальных пределов человеческих возможностей. (2) Рациональное и культурное движение, утверждающее возможность и желательность фундаментальных изменений в положении человека с помощью достижений разума, особенно с использованием технологий, чтобы ликвидировать старение и значительно усилить умственные, физические и психологические возможности человека. Трансгуманизм можно описать как продолжение гуманизма, от которого он частично и происходит. Гуманисты верят, суть людей в том, что лишь отдельные личности имеют значение. Мы можем не быть идеальными, но мы можем улучшить положение вещей и содействовать рациональному мышлению, свободе, терпимости и демократии. Трансгуманисты согласны с этим, но они также придают особую важность тому, кем мы потенциально можем стать. Мы не только можем использовать разумные способы улучшения положения человека и окружающего мира; мы также можем использовать их, чтобы улучшить себя, человеческий организм. И доступные нам методы не ограничены теми, которые обычно предлагает гуманизм, такими как образование. Мы можем использовать технологические способы, которые в итоге позволят нам выйти за пределы того, что большинство считает человеческим»[19].

На этой основе строится новая концепция эволюции человека. Переходным типом объявляется трансчеловек, впервые детально описанный пионером радикального футуризма FM-2030 (Fereidoun M. Esfandiary). Он называет такие признаки трансчеловечности, как улучшение тела имплантантами, бесполость, искусственное размножение и распределенная индивидуальность. По определению из «Словаря трансгуманистической терминологии», трансчеловек — это некто, активно готовящийся стать постчеловеком. Постчеловек (posthuman) — это потомок человека, модифицированный до такой степени, что уже не является человеком. Идеал постчеловека выглядит, в описании трансгуманистов так: «В качестве постчеловека вы будете обладать умственными и физическими возможностями, далеко превосходящими возможности любого немодифицированного человека. Вы будете умнее, чем любой человек-гений, и будете обладать намного более совершенной памятью. Ваше тело не будет подвержено заболеваниям и оно не будет разрушаться с возрастом, что обеспечит вам неограниченную молодость и энергию. Вы сможете получить гораздо большие способности испытывать эмоции, удовольствие и любовь или восхищаться красотой. Вам не придется испытывать усталость или скуку и раздражаться по мелочам». В итоге «постлюди могут оказаться полностью искусственными созданиями (основанными на искусственном интеллекте) или результатом большого числа изменений и улучшений биологии человека или трансчеловека. Некоторые постлюди могут даже найти для себя полезным отказаться от собственного тела и жить в качестве информационных структур в гигантских сверхбыстрых компьютерных сетях. Иногда говорят, что мы, люди, не способны представить себе, что значит быть постчеловеком. Их дела и стремления могут оказаться так же недоступны нашему пониманию, как обезьяне не понять сложности человеческой жизни»[20].

Подобные теоретико-методологические установки, сформулированные на языке ценностных конструктов, — продукт изменяющихся условий человеческого существования и многозначности научных открытий наших дней. Они помогают понять значение гуманитарной составляющей не только в науках о культуре, но и во всем корпусе научного знания. Если сегодня мы говорим о важности гуманитарной экспертизы социальных инноваций, действий государства и бизнеса, то уместно то же требование адресовать и науке, научиться прогнозировать ближайшие и отдаленные последствия реализации тех или иных научных проектов.



[1] Кляус Е. М., Франкфурт У. И. Макс Планк. М., 1980. С. 154.

[2] Там же. С. 74.

[3] Там же. С. 143.

[4] Фейнман Р., Лейтон Р., Сэндс М. Фейнмановские лекции по физике. М., 1977. Вып. 3, 4. С. 237.

[5] PCBE Transcripts (March 6, 2003). Session 3. (http://www.bioethics.gov/)

[6] Ibid.

[7] Fukuyama F. Our Posthuman Future: Consequences of the Biotechnology Revolution. N. Y., 2002. P. 19.

[8] Ibid. P. 7.

[9] Киселев Л. Л. От редукционизма к интегратизму // Человек. 2003.  №4. С. 7.

[10] PCBE Transcripts (March 6, 2003). Session 3. (http://www.bioethics.gov/)

[11] Fukuyama F. Op. cit. P. 130.

[12] Ibid. P. 13.

[13] Distinguishing Therapy and Enhancement. Staff Working Paper. (http://www.bioethics.gov/)

[14] Между прочим, возможности такого рода воздействий основательно исследовались Г. П. Щедровиким. См. в этой связи: Юдин Б. Г. Точка зрения искусственного // Познающее мышление и социальное действие: Наследие Г. П. Щедровицкого в контексте отечественной и мировой философской мысли. М., 2004. С. 307–336.

[15] См.: Психологическая диагностика в системе образования и права ребенка (круглый стол) // Человек. 2000. №6;  2001. №1.

[16] PCBE Transcripts (March 6, 2003). Session 3. (http://www.bioethics.gov/)

[17] См.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности: Трактат по социологии знания. М., 1995.

[18] См.: Why Can’t We All Be Better Than Well? // http://www.ieet.org/index.php/IEET/mission

[19] Общие вопросы о трансгуманизме // http://www.eternalmind.ru/content/view/67/57/

[20] Общие вопросы о трансгуманизме. Цит. соч.



в начало документа
  Забыли свой пароль?
  Регистрация

  "Знание. Понимание. Умение" № 2 2017
Вышел  в свет
№ 2 журнала за 2017 г.







Каким станет высшее образование в конце XXI века?
 глобальным и единым для всего мира
 локальным с возрождением традиций национальных образовательных моделей
 каким-то еще
 необходимость в нем отпадет вообще
проголосовать
Московский гуманитарный университет © Редакция Информационного гуманитарного портала «Знание. Понимание. Умение»
Портал зарегистрирован Федеральной службой по надзору за соблюдением законодательства в сфере
СМИ и охраны культурного наследия. Свидетельство о регистрации Эл № ФС77-25026 от 14 июля 2006 г.

Портал зарегистрирован НТЦ «Информрегистр» в Государственном регистре как база данных за № 0220812773.

При использовании материалов индексируемая гиперссылка на портал обязательна.

Яндекс цитирования  Rambler's Top100


Разработка web-сайта: «Интернет Фабрика»